Вопрос, который стоит за вопросом
Спросите православного священника, развивается ли христианское вероучение, и перед ответом обычно будет пауза. Эта пауза — не уклончивость. Это понимание того, что слово имеет два совсем разных значения и что слишком быстрое «да» или «нет» только собьёт спросившего.
Одно чувство управляет православной стороной этого разговора, и сказать о нём стоит прежде всего. Веру принимают, а не сочиняют. Апостол Иуда пишет о «вере, однажды преданной святым» (Иуд. 1:3), и Православие приняло эти слова со всей серьёзностью: епископы и Соборы — хранители уже данного, а не постоянно действующая комиссия, уполномоченная его улучшать. Что бы ещё ни было верно, Церковь не считает, что вправе учить в двадцать первом веке тому, чему не могла бы учить во втором.
Но Церковь явно говорит теперь то, чего никто не говорил в шестидесятом году. В Символе веры употреблён греческий философский термин, которого нет в Писании. Собор отстоял за Девой Марией именование, которого Писание в таком виде не употребляет. Между тогда и теперь что-то произошло, и делать вид, будто это не так, было бы нечестно. Вопрос — что именно.
Два значения одного слова
Когда католический богослов говорит, что вероучение развивается, он обычно имеет в виду, что понимание Церковью единожды данного Откровения может со временем действительно раскрываться, так что подразумеваемое становится высказанным и может быть определено как обязательное. Когда православный богослов отрицает развитие вероучения, он обычно имеет в виду, что содержание веры нельзя прирастить и что задача Церкви — излагать ту же веру теми словами, каких требует очередной кризис. В таком изложении эти две позиции во многом совпадают, а расходятся в чём-то узком и важном.
Иеромонах Серафим (Роуз) сделал замечание о самом способе спорить — посреди совсем другого спора, о творении и эволюции, — и здесь оно подходит в точности. Он сетовал на то, что две стороны могут годами обмениваться ударами, вкладывая в общее слово два разных смысла, так что ни одна ни разу не услышит, о чём говорит другая. Всякому, кто входит в спор о развитии догматов, следует сперва установить, который из двух вопросов задан, потому что ответы ведут в противоположные стороны.
Многие споры между «эволюционистами» и «антиэволюционистами» бесполезны по одной основной причине: обычно они спорят не об одном и том же.
Иеромонах Серафим (Роуз), письмо доктору Александру Каломиросу, в кн. Бытие: сотворение мира и первые ветхозаветные люди, часть вторая, «Ясное определение» (St. Herman Press)
Преподобный Викентий Лиринский и его правило
Классический текст по этому вопросу в христианской традиции написан около 434 года монахом островного Лиринского монастыря у берегов Прованса под именем Перегрин. Его небольшая книга обычно называется «Памятные записки», и писал он её ради вполне практической задачи: когда появляется новое учение, а защитники приводят в его пользу Писание, как обычному христианину отличить истину от новшества?
Его ответ во второй главе — та самая фраза, которую с тех пор и цитируют. Христианам должно держаться того, «во что верили повсюду, всегда, все», и правило это соблюдается следованием «всеобщности, древности, согласию» («Памятные записки», гл. 2, в переводе Ч. А. Хёртли). Всеобщность — то, что Церковь исповедует по всему миру; древность — то, чего держались отцы до нас; согласие — то, в чём совпадало их подавляющее большинство.
Правило это лучше, чем оно порой звучит, и вместе с тем труднее в применении. Приложенное с линейкой, оно исключило бы немало из того, что принимает всякий христианин, ведь почти ничему не учили в одних и тех же словах буквально все и с самого начала. Викентий это знал. Большая часть «Памятных записок» посвящена как раз трудным случаям, и именно потому, что он это знал, им написана глава, о которой речь ниже.
Собственный ответ Викентия: рост, а не перемена
Двадцать третья глава «Памятных записок» озаглавлена у Хёртли «О преуспеянии в познании веры», и это не то, чего ждал бы читатель, настроенный на плоское отрицание всякого изменения. Викентий спрашивает, значит ли это, что в Церкви Христовой нет никакого преуспеяния, и отвечает, что оно есть и должно быть весьма великим. Чего он не допускает — это подмены одного другим. По его слову: «Преуспеяние требует, чтобы предмет возрастал сам в себе, перемена же — чтобы он превратился во что-то иное».
Его образ — тело. Дитя вырастает во взрослого, приобретает рост, силу и соразмерность, но новых членов не появляется: суставы зрелого мужа были уже намечены в младенце. Так и Церковь может понимать больше, объяснять лучше и защищать точнее — при условии, что это то же учение «в том же догмате, в том же смысле, в том же понимании». Последняя формула, in eodem sensu eademque sententia, и есть несущая, и это то мерило, которое Православие прилагает доныне.
Итак, православное чутьё — не враждебность росту как таковому, и стоит заметить, что сказал об этом самый цитируемый в традиции защитник древности. Викентий отвергает превращение, переодетое возмужанием. Он допускает Церковь, которая глубже понимает собственное исповедание, точнее его высказывает и искуснее защищает, потому что кто-то его отверг и на отвержение надо ответить.
Новые слова на службе древней веры
Возьмите слово «единосущный» — то самое, вокруг которого сошлась Никея в 325 году. Оно небиблейское. Хуже того, позднейшие писатели сообщают, что на соборе в Антиохии в 260-х годах его отвергли в связи с осуждением Павла Самосатского, так что отцы Никеи взяли слово с неловкой историей. Святитель Афанасий посвятил целое сочинение защите небиблейского термина, доказывая, что слово понадобилось потому, что Арий и его сторонники могли подписать любую библейскую формулу, понимая под ней не то, что понимает Церковь.
Таков общий порядок. Слово ничего не прибавило к вере; оно закрыло дверь, которую держали приоткрытой. Христиане три века поклонялись Христу как Богу без этого термина, и термин был введён, чтобы они могли и дальше делать ровно то, что делали, и чтобы им не говорили, будто это значит что-то другое. Новая терминология — мера оборонительная, и Церковь обычно принимала её неохотно.
Так же обстоит и с именованием «Богородица». Оно было в ходу в греческой христианской молитве задолго до того, как Ефесский Собор утвердил его в 431 году; древняя молитва, известная по-русски как «Под Твою милость», сохранилась на греческом папирусе, который обычно датируют третьим или четвёртым веком, хотя о датировке спорят. Собор не изобрёл этого слова. Он не дал его отнять, потому что слово это защищает утверждение о Христе: Рождённый от Марии есть Предвечный Сын, а не человек, с Ним связанный.
Предложение Ньюмена, взятое всерьёз
Джон Генри Ньюмен издал «Опыт о развитии христианского вероучения» в 1845 году, уходя из Англиканской церкви в Рим. Книга заслуживает лучшего, чем та карикатура, которая ей часто достаётся, и православный читатель, её не читавший, спорит со слухом. Ньюмен с полной честностью смотрел на настоящую трудность: Церковь четвёртого века говорила то, чего Церковь первого века в таких словах не говорила, и ссылки на одну лишь древность этого, как ему казалось, не объясняли.
Он предположил, что живая идея в живой общине ведёт себя как живое существо. Её обдумывают, испытывают, прилагают к новым обстоятельствам, и подразумеваемое в ней становится высказанным. Он прекрасно понимал, что этим можно оправдать что угодно, и потому предложил семь признаков, отличающих подлинное развитие от порчи, — среди них сохранение типа, непрерывность начал, способность усвоения и бережное действие по отношению к собственному прошлому. Осторожность эта неподдельна. Ньюмен не искал себе разрешения.
Он и на Викентия Лиринского ссылался прямо. Оба пользуются образом телесного роста. Вот мера того, как близко могут стоять эти два объяснения, — и потому оставшееся между ними расстояние стоит определить точно, а не риторически.
Почему Православие медлит
Первое сомнение — о том, на ком лежит бремя доказательства. При объяснении через развитие учение можно оправдать, показав, что оно следует из начал, которых Церковь держалась всегда, даже если многие века никто ему не учил. Православию нужно нечто более упрямое: свидетельство действительной молитвы, проповеди и практики Церкви. Учение, которого не найти в том, что христиане делали, стоя на коленях, для православного остаётся недоказанным, как бы изящна ни была цепочка вывода.
Второе сомнение касается древней Церкви. Если вероучение раскрывается, то верующие второго века обладали верой в менее полном виде, чем верующие сегодня, — а говорить так Православие не хочет. Лионские мученики 177 года имели всю веру целиком. Им недоставало не истины, а слов, и слова понадобились позже лишь потому, что позже истину стали оспаривать.
Третье сомнение — историческое, и высказать его следует без горячности. Теория Ньюмена была отчасти построена ради того, чтобы объяснить учения, которых Православие не принимает, — среди них вселенская юрисдикция и личная непогрешимость Римского епископа, определённые в 1870 году, и непорочное зачатие, определённое в 1854-м. Православные христиане этих учений не держатся и говорят об этом веками. Теория развития не является причиной этого расхождения, но она — та рамка, в которой расхождение стало легче описывать.
Православные богословы здесь не вполне единомысленны. Одни доказывали, что расстояние между тщательно выстроенной теорией развития и православным описанием раскрывающегося выражения уже, чем подсказывает лексика; другие считают всю эту категорию чужеродной. Всякий, кто уверяет вас, что православная традиция в этом частном вопросе говорит одним голосом, наводит порядок задним числом.
Хранить — не то же, что повторять
Есть способ держаться всего этого, безупречный по форме и мёртвый по существу: сохранить формулы и потерять то, ради чего формулы создавались. Православие от этого не застраховано. Иеромонах Серафим (Роуз), писавший в 1970-х годах об узости, которую замечал среди обращённых и православных западного рождения, считал именно это настоящей опасностью — большей, чем расслабленность.
главная опасность — нечто гораздо более глубокое: утрата вкуса Православия
Иеромонах Серафим (Роуз); цит. по: иеромонах Дамаскин, Отец Серафим (Роуз): жизнь и труды, гл. 63 «Сверхправильность» (St. Herman Press, 2003)
К чему это подводит спрашивающего
Протестантскому читателю многое здесь покажется знакомым, но с неожиданной стороны. Обращение реформаторов к древности, недоверие к учениям, которые появляются поздно и без ранних свидетелей, чувство, что Церковь подотчётна тому, чего сама не сочиняла, — это и православные чувства тоже, и совпадение здесь не случайно. Православие расходится в том, что хранимое оно помещает в непрерывной жизни видимой Церкви, а не в одном лишь тексте, и это расхождение настоящее, его не следует сглаживать.
Хранение, понятое верно, — не картотека. Оно ближе к тому, что делает с языком семья: грамматика не меняется, словарь прирастает по необходимости, а всё целое умирает в тот час, когда дома на нём перестают говорить. Соборы вводили слова потому, что веру произносили вслух и ей возражали люди, которым было безмерно не всё равно. Традиции, переставшей дорожить, слово «единосущный» не понадобилось бы вовсе.
Вот почему последнее слово здесь должно быть о температуре, а не о точности. Отец Серафим последние годы жизни защищал блаженного Августина Иппонского — чьих заблуждений о благодати и предопределении он вовсе не защищал — от православных писателей своего времени, желавших вычеркнуть самого Августина из числа отцов. В письме к священнику в июне 1981 года он объяснил, чего боится сам.
Если вы дочитали досюда и считаете православный ответ слишком охранительным — это разумное место, и переспорить вас в статье мы не собираемся. Приходите и посмотрите, как вера, считающая себя неизменной, выглядит на деле в обычной комнате воскресным утром. Суждения такого рода лучше выносить изнутри здания, а не снаружи.
я сам боюсь холодных сердец «интеллектуально правильных» гораздо больше, чем любых ошибок, какие вы можете найти у Августина
Иеромонах Серафим (Роуз), письмо от 26 июня 1981 года; цит. по: иеромонах Дамаскин, Отец Серафим (Роуз): жизнь и труды, гл. 86 «Православие сердца» (St. Herman Press, 2003)