Он выучил язык прежде, чем составил мнение
Евгений Роуз окончил Помона-колледж в 1956 году со степенью по восточным языкам. Он научился читать по-китайски, на древнем языке и на современном, потому что хотел видеть мудрецов без переводчика, стоящего между ним и страницей. Родители ждали от него учёного-естественника, учителя — блестящей карьеры в математике. Он отказался от этого ради вопроса, который не мог отложить: есть ли хоть что-нибудь подлинное под той жизнью, какой жили все вокруг него.
В Академии азиатских исследований в Сан-Франциско он учился у её декана Алана Уотса, самого известного тогда в англоязычном мире популяризатора дзэн. Но глубже отпечатался в нём другой преподаватель того же факультета — китайский философ Ги-мин Шень, которого биографическая заметка, напечатанная в собственных книгах отца Серафима, называет подлинным представителем китайской традиции, а не её западным толкователем. Вдвоём они работали над переложением «Дао дэ цзин» со старых иероглифов.
Затем был Беркли. Там в 1961 году он получил степень магистра по восточным языкам, и в те же годы он ходил в восточные храмы — не как турист, собирающий впечатления, а как человек, ищущий, где стать. От Ги-мина и от французского метафизика Рене Генона он усвоил правило, которого держался долго: если уж входить в религию, то входить в её традиционной, ортодоксальной форме, какой бы религией она ни оказалась.
Чем он восхищался и почему об этом стоит сказать прежде всего
Легко предположить, что христианский писатель, кончивший несогласием с буддизмом, никогда его и не понимал. Здесь произошло не это, и честнее всего сказать об этом прежде всего остального. Он знал эти традиции изнутри их текстов, на их собственных языках, у учителей, которые им принадлежали. Что бы он ни написал позже, он писал как человек, который однажды был ими захвачен и никогда не делал вида, будто это не так.
Их серьёзность впечатлила его навсегда. Китайские мудрецы научили его, что сила может выглядеть как гибкость и что уступающее переживает негнущееся, и он верил этому до конца жизни. Индуистская метафизика предложила ему описание действительности куда более смелое, чем плоский материализм Калифорнии пятидесятых годов. Дзэн предложил строгость без сентиментальности. Ничто из этого не было ошибкой, и он впоследствии ошибкой этого не называл.
Выступая в мае 1981 года перед курсом сравнительного религиоведения в Калифорнийском университете в Санта-Крусе — в зале, полном студентов, которые перепробовали гуру, тибетский и дзэн-буддизм, шаманизм и галлюциногены, — он начал не с поправок, а с признания самой посылки их поиска. Есть только одна серьёзная причина изучать религию, сказал он им: прийти в соприкосновение с реальностью более глубокой, чем обыденная, которая меняется, истлевает и не оставляет после себя ничего.
«Всякая искренняя религия пытается открыть соприкосновение с этой реальностью».
Отец Серафим (Роуз), Божие откровение человеческому сердцу, § 1 «Поиск» (St. Herman of Alaska Brotherhood, второе издание, 2014)
Поиск кончился не так, как он замышлял
Однажды в начале 1960-х годов он вошёл в русский православный храм в Сан-Франциско. По его собственному позднейшему рассказу, он вошёл туда так же, как входил в буддийские храмы: посмотреть ещё на одну традицию — ту, которую круг Генона называл самой подлинной из уцелевших форм христианства. То, что встретило его там, не было выводом, добытым рассуждением. Это было узнавание: поиск, писал он потом, попросту окончился, хотя служба была ему чужда и шла на незнакомом языке.
Назвать эту перемену оказалось труднее, чем её пережить. Истина, начал он думать, не отвлечённость, которой овладевает способный ум, а Кто-то личный, кого ищет и любит сердце. В Православную Церковь он был принят в Неделю о блудном сыне, 25 февраля 1962 года. Девятнадцать лет спустя, стоя перед студентами в Санта-Крусе, он высказал то же самое не как воспоминание, а как правило о том, как вообще познаётся Бог.
«Божие откровение даётся тому, что называется любящим сердцем».
Отец Серафим (Роуз), Божие откровение человеческому сердцу, § 2 «Откровение» (St. Herman of Alaska Brotherhood, второе издание, 2014)
К чему он пришёл, сказано прямо
Вот та часть, которую нельзя смягчить, не покривив душой. Отец Серафим не пришёл к выводу, что традиции восходят на одну гору разными тропами. Он пришёл к выводу, что Иисус Христос есть Бог, ставший человеком; что основанная Им Церковь существует поныне и есть Церковь Православная; и что полнота общения с Богом подаётся там и нигде больше не предлагается. Такова традиционная православная позиция, он держался её до конца, и наш приход держится её тоже.
Притязание это тяжёлое, и мы не станем наряжать его во что-нибудь помягче. Но оно не есть утверждение о чьём-либо уме, искренности, семье или достоинстве. Многие православные христиане пришли к Православию именно потому, что нашли другие традиции более серьёзными, чем то христианство, какое им показали в детстве; отец Серафим был одним из них. Это притязание — о том, Кто такой Христос. Оно не есть расстановка по местам тех, кто Его ещё не встретил.
Второе, что цитируют реже: он положил твёрдый предел тому, как далеко можно это притязание простирать. На вопрос о том, в каком положении перед Богом находятся те или иные души, он отвечать отказывался — не из уклончивости, а из принципа. В письме от 27 ноября 1980 года, написанном оглашенной, которую смущал резкий язык, постоянно встречавшийся ей в православных книгах, и которая хотела знать, может ли она по-прежнему называть своих родных христианами, он изложил правило, которого держался сам.
«не нам определять состояние тех, кто находится вне Православной Церкви»
Отец Серафим (Роуз), письмо от 27 ноября 1980 года, в кн.: иеромонах Дамаскин (Кристенсен), Отец Серафим (Роуз): жизнь и труды, гл. 84 (St. Herman Press, 2003)
Книга, которую цитируют, и кто написал какую её часть
Едва ли не всякий спор об отце Серафиме и восточных религиях возвращается к одной книге: Православие и религия будущего, впервые вышедшей в апреле 1975 года и ныне выходящей пятым изданием (St. Herman of Alaska Brotherhood, 2004). Всякому, кто её цитирует, следует знать, как она составлена, потому что это сборник, который он и составил, и частью написал, и имя на обложке описывает не каждую страницу внутри.
Различение это не педантство. Некоторые из самых резких фраз об индуизме, ходящих в сети под его именем, принадлежат главе II, которую он отобрал и напечатал, но не сочинял. Стоит знать и то, что текст менялся от издания к изданию и что это публично оспорил по меньшей мере один православный критик, — так что ответственная привычка состоит в том, чтобы всякий раз называть цитируемое издание. Эта статья ссылается на пятое издание 2004 года.
- Глава I, о том, один ли Бог у христиан и нехристиан, написана отцом Василием Саккасом и перепечатана из La Foi Transmise (1970).
- Глава II, об индуизме, подписана «Новообращённой в Православие» — женщиной, которая до перехода в Православие исповедовала индуизм.
- Глава III, о чуде факира и Иисусовой молитве, написана архимандритом Николаем (Дробязгиным).
- Предисловие, Введение, главы с IV по VIII и эпилог «Джонстаун и 1980-е годы» — собственный труд отца Серафима.
- Предисловие и эпилог пятого издания написаны иеромонахом Дамаскином много лет спустя после кончины отца Серафима в 1982 году.
Как он писал о дзэнском монастыре
Его собственные главы — самая справедливая проверка того, как он обходился с традицией, которую оставил позади. Глава V из первых рук рассказывает о дзэнском обучении в монастыре на севере Калифорнии, и рассказ этот отнюдь не разгромный. Он отмечает, что община запрещает гадания и оккультную практику, что она предостерегает учеников от перехода от учителя к учителю, что она не терпит религии чисто книжной и что она требует тяжёлого труда и изгнания льстивых иллюзий о себе.
Ещё примечательнее, что он пишет: молодые монахи там говорят о духовной жизни в тоне настолько трезвом и знающем, что это звучит как разговор серьёзных молодых православных новообращённых, и православный христианин, читая их, вполне может узнать в них себя и сказать, что лишь благодать поставила его в другом месте. Дзэн он счёл самым умственно изощрённым и самым духовно трезвым из восточных движений, приходивших тогда в Америку, и его учение о сострадании принял всерьёз, а не окарикатурил.
Расходится он в конце концов не в оценке людей и не в оценке строгости их дисциплины. Возражение его в том, что идеал, достигаемый человеческим усилием, как бы высоко оно ни поднималось, — не то же самое, что Бог, Который сошёл и Сам нас искал; и что путь, опирающийся на один только опыт, не имеет средства отличить один род опыта от другого. Вы можете считать это неверным. Но это по крайней мере довод о самом деле, высказанный тем, кто бывал в той комнате.
Он и дальше приводил монахам Лао-цзы
Человек, отрёкшийся от прежних своих занятий, просто оставил бы их. Он их не оставил. В 1979 году, через семнадцать лет после крещения и через два года после рукоположения во священника, он говорил запросто о простоте с братьями и сёстрами, собравшимися у него в монастыре, и учил их из Лао-цзы, прямо представив его как философа, который не был христианином.
Дубы на гребне над монастырём, сказал он, твёрдые и негнущиеся, и ветви их обламываются в каждую бурю; сосны же гнутся — и остаются стоять. А затем он обратил этот образ на своих же: человек, до того уверенный в себе, что готов снести вам голову за несогласие, показывает не силу, а слабость, потому что ему нужно вас обратить, чтобы увериться в собственной вере.
Чем бы это ни было, это не поведение того, кто считал китайских мудрецов не стоящими внимания. Он читал их в двадцать лет; он всё ещё учил по ним в сорок пять — монахов, в лесу, будучи священником.
Если ваши родные буддисты, индуисты или даосы
В Сингапуре всё это вовсе не отвлечённость. Это вопрос о том, что происходит дома: чей алтарь, чьи курительные палочки, кого ждут в храме в годовщину смерти, что делает сын на похоронах отца. Православные христиане в этом городе живут внутри семей, где большинство любимых ими людей — буддисты, индуисты, даосы или люди без определённой религии, и наш приход не желает делать это труднее, чем оно есть.
Родные самого отца Серафима были протестантами, и его обращение далось им нелегко. Новообращённым он говорил: живите в мире, особенно со своими родными; браниться — дело бесполезное; а когда неправославные не увидели истины Церкви, отчасти причина, весьма возможно, в том, что мы не жили ею так, чтобы они могли её узнать. Это последнее обвинение он держал направленным на самого себя и никогда его не снимал.
Итак, притязание остаётся несмягчённым, и оно не есть притязание на то, что кто-то обязан с нами соглашаться. Если вы дочитали досюда из любопытства к тому, чего на самом деле держатся православные, читайте и дальше — и приходите тихо постоять позади всех на службе в Кован и посмотреть. Никто не попросит вас ничего подписывать. Это та же дверь, в которую вошёл Евгений Роуз в Сан-Франциско, придя только посмотреть.