Кто считается отцом Церкви
Само выражение может звучать как клуб с канатом поперёк двери. На деле оно свободнее. Отцы — это учители, в писаниях которых Церковь долгим употреблением опознала собственный свой ум: Ириней в Галлии, Афанасий и Кирилл в Александрии, три каппадокийца, Иоанн Златоуст в Антиохии и Константинополе, Максим Исповедник, Иоанн Дамаскин — и другие, вплоть до столь недавних писателей, как святитель Игнатий (Брянчанинов) в XIX веке.
Никакого списка никогда не обнародовали, и никто не сдавал испытания. Отцом писателя делало принятие: его труды продолжали переписывать, читать за службами, приводить на соборах и находить полезными те, кто пытался молиться. Дело это медленное и довольно невзрачное. И оно же, как выходит, почти в точности то самое дело, которое породило и канон Писания.
Правило веры
Первым, что отцы приносили к Писанию, был не приём. Это было краткое изложение веры, принятой в крещении, regula fidei, правило веры — предок Символов веры. Священномученик Ириней излагает его около 180 года в книге «Против ересей», в первой книге, десятой главе: един Бог, един воплотившийся Христос, един Дух, един грядущий суд, — исповедуемые в тех же словах церквами Германии, Испании, Галлии, Востока, Египта и Ливии.
В предыдущей главе он объясняет, почему это важно, образом, которого никто не забывает. Искусный художник складывает из драгоценных камней мозаичное изображение царя. Другой разбирает камни и перекладывает их в очертания лисицы, а затем указывает на самоцветы как на доказательство, что это царь. Каждый камень подлинный. Расположение — нет.
Таково его обвинение против гностических читателей его дней: всякий стих, который они приводят, есть в Библии, а картина, складываемая ими из стихов, — не та, которую передали апостолы. Правило веры и говорит читателю, на царя он смотрит или на лисицу. Это не прибавление к Писанию. Это тот облик, который Писание принимает, когда его читают целиком.
Прообразы, или чтение Ветхого Завета так, как читал его Христос
На пути в Эммаус «начав от Моисея, из всех пророков изъяснял им сказанное о Нём во всём Писании» (Лк. 24:27, Синодальный перевод). Этот стих отцы приняли разом как дозволение и как наставление. Ветхий Завет не есть отдельная религия с приложенным к ней христианским прибавлением; это одна история, рассказанная заранее и в образах.
Апостолы уже начали так читать. Апостол Павел говорит об Израиле в пустыне, что всё это происходило с ними как образы, и отождествляет сопутствовавший им камень со Христом (1 Кор. 10:1–11). Апостол Пётр читает Ноев ковчег как образ крещения (1 Пет. 3:20–21). Господь читает медного змия из Книги Чисел как образ Креста (Ин. 3:14), а Иону — как образ трёх дней (Мф. 12:40).
Однажды заметив это, вы увидите его повсюду в богослужении. Пасхальные песнопения воспевают переход через Чермное море как крещение. Великий канон преподобного Андрея Критского, поемый на первой седмице Великого поста, проходит через весь Ветхий Завет, прилагая каждый образ к душе того, кто его поёт. Православная прообразовательность есть прежде всего не учёный приём. Это то, что Церковь делает вслух каждый год.
Александрия: смысл под буквой
Развились два направления, которые обыкновенно называют по городам. Александрия, греческая умственная столица с давней привычкой читать Гомера иносказательно, породила читателей, искавших духовный смысл под поверхностью текста. Ориген в III веке предложил три смысла, отвечающие телу, душе и духу, и многое читал как указывающее за пределы себя самого.
Это направление продолжилось через Дидима и, в виде куда более сдержанном, через святителя Кирилла Александрийского, чьи толкования принадлежат к сокровищам Церкви. В лучшем своём виде александрийское чутьё уберегало христиан от чтения Ветхого Завета как одной лишь летописи малого народа. В худшем оно могло вовсе оторваться от текста.
Принятие здесь было неровным, и об этом стоит сказать. Влияние Оригена на толкование было огромным, и многое из него было усвоено с благодарностью, тогда как свод учений, связанных с его поздними последователями, был осуждён в VI веке. Преподобный Викентий Лиринский, писавший в 434 году, избрал его главным примером того, как одарённого и святого учителя можно почитать — и всё же видеть его неправоту.
Антиохия: сперва история
Антиохия тянула в другую сторону. Диодор Тарсийский, Феодор Мопсуестийский, святитель Иоанн Златоуст и блаженный Феодорит настаивали, что прямой исторический смысл идёт первым и что духовный смысл должен вырастать из него, а не подменять его. Такое созерцательное чтение они называли теорией — видением сквозь историю, а не мимо неё.
Беседы Златоуста показывают, как этот подход выглядит на приходе. Он идёт стих за стихом, объясняет обычаи, отмечает, кто с кем говорит, — и без предупреждения поворачивается к собранию перед собою и спрашивает, что они намерены сделать для нищего у дверей. Это толкование для людей, которым утром на работу.
И здесь принятие было неровным. Феодор Мопсуестийский, строжайший из антиохийцев, был осуждён на Пятом Вселенском Соборе в 553 году. Златоуст же — один из трёх святителей и самый читаемый проповедник в православном мире. Церковь сохранила способ и сохранила не всякий вывод всякого, кто им пользовался.
Почему Церковь удержала оба направления
Эти два направления часто выставляют соперниками, а новейшие исследователи всё больше оговариваются, насколько резким было деление на деле. Александрийцы умели быть буквальными, а антиохийцы — образными, и один и тот же писатель нередко делает и то и другое на одной странице. И всё же напряжение подлинно, и любопытно, что Церковь никогда не разрешила его выбором.
Она удержала оба потому, что каждое поправляет другое. Без антиохийской строгости иносказание становится машиной для отыскания того, что читатель принёс с собою. Без александрийского глаза Библия сплющивается в древнюю историю с приложенной моралью. Держать то и другое вместе неудобно, и в этом неудобстве большая часть смысла: текст читают люди, ожидающие, что он их превзойдёт.
Согласие — не единогласие
Здесь надо убрать распространённое недоразумение. Православие не учит, что всякий отец прав во всём или что отцы согласны между собою стих за стихом. Это не так. Они противоречат друг другу в хронологии, в опознании второстепенных лиц, в смысле отдельных мест, а порой и не только. Церковь ищет consensus patrum — согласия древнего, повсеместного и неизменного в том, что весомо.
Преподобный Викентий Лиринский описал обе половины этого. Его знаменитое правило — держаться той веры, «во что верили повсюду, всегда и все». Менее знаменито то, что в той же книге он настаивает: подлинный рост разумения не просто дозволен, но требуется, — лишь бы это был рост «в том же учении, в том же смысле и в том же разумении», а не превращение в нечто иное.
Стало быть, чтение отца есть умение, а не просто покорность. Отец Серафим (Роуз), американский новообращённый, выросший в протестантской семье, написал целую книгу, чтобы показать, как это выглядит. «Место блаженного Августина в Православной Церкви» спорит сразу с двумя течениями: с завышенной оценкой Августина, взятой из западных источников, и с модой среди иных православных писателей 1970-х годов называть его еретиком. Он просил о другом — ни о том, ни о другом.
уравновешенная оценка его, с должным признанием как его несомненного величия, так и его недостатков
Иеромонах Серафим (Роуз), Место блаженного Августина в Православной Церкви (Братство преподобного Германа Аляскинского, 1983), гл. I, с. 8
Как читать отца — испытующе и благоговейно
Отец Серафим не защищал Августиновых учений о благодати и предопределении. В другом месте он называл себя невеликим их поклонником и считал их чрезмерно рассудочными. Защищал же он благочестие этого человека, сокрушение и любовь ко Христу, которыми полна «Исповедь», и рассудил, что разрушение доброго имени Августина увлечёт за собою и это благочестие.
Правило действует в обе стороны, и обращать его на нынешних учителей следует так же охотно, как на древних. Рецензент в журнале Orthodox Tradition назвал разбор Августина у отца Серафима более уравновешенным, чем у большинства, — и в той же заметке указал, что одну святоотеческую ссылку он приписал не тому автору и что, работая в основном по русским источникам, он не всегда точен в передаче греческих отцов по греческому подлиннику. Благоговейное чтение учителя включает и проверку его.
Для вопрошающего это скорее освобождает, чем смущает. Никто не требует от вас принимать свод писаний без разбора, и в православном предании никто этого никогда не требовал. Просят же о том, чтобы вы читали с Церковью, а не против неё, полагали, что люди, молившиеся десятилетиями, видели то, чего вы ещё не увидели, и держались собственных выводов чуть свободнее, чем накопленного суждения веков.
Сам я боюсь холодных сердец „интеллектуально правильных“ гораздо больше, чем любых ошибок, какие вы могли бы найти у Августина.
Иеромонах Серафим (Роуз), письмо отцу Михаилу от 26 июня 1981 года, в кн.: иеромонах Дамаскин, Не от мира сего: жизнь и труды отца Серафима (Роуза) (St. Herman Press, 2003), гл. 86
Сердце прежде ума
Сюда принадлежит ещё одно, и у отцов оно идёт первым, а не последним. Они не думали, что Писание отдаёт свой смысл сообразительности. Очищение предшествует просвещению: от читателя ждут, что он молится, постится, исповедуется и подаёт милостыню, — при том понимании, что препятствием к разумению чаще бывает состояние читателя, чем трудность текста.
Отец Серафим высказал то же убеждение перед залом калифорнийских студентов весной 1981 года, в лекции, ставшей небольшой книгой. Он провёл годы в восточной философии, прежде чем пришёл ко Христу, и то, что он им сказал, не было приёмом.
Истинно ли это утверждение — каждому читателю приходится решать где-то не в статье. Но оно многое объясняет в православной практике: почему Псалтирь вкладывают в руки начинающим, тогда как более трудные толкования ждут своего часа, и почему монах, прочитавший очень немного, не считается плохим читателем Писания.
На деле всё это сводится к чему-то ничем не примечательному. Православный читает Библию ежедневно по установленному кругу чтений, общему с каждым другим православным приходом в тот же день. Он слышит её поемой и читаемой за службами, где и сами песнопения по большей части сшиты из библейских оборотов. Он читает толкование — обычно начинают со Златоуста на Евангелие от Матфея — и спрашивает священника, когда встаёт в тупик.
Ничто из этого не заменяет чтения; это способ не читать в одиночку. Отличие от частного благочестивого навыка не в том, что одна сторона серьёзна, а другая нет. Многие протестантские читатели посрамляют православных одним уже прилежанием к тексту, и отец Серафим говорил то же о протестантах, которых знал и которыми восхищался. Отличие лежит в предположении, что книга принадлежит общине, растянутой на двадцать веков, и что чтение этой общины имеет права на моё.
От этих прав можно отказаться, и отказ есть связная позиция, которой держатся искренние христиане по причинам, которые они способны изложить. Если вам хочется скорее испытать это, чем спорить об этом, простейший опыт — читать месяц одно Евангелие вместе с беседами Златоуста на него и посмотреть, что выйдет. Наш приход в Коване одолжит вам книгу и ничего не попросит взамен.
Божие откровение даётся тому, что называется любящим сердцем.
Иеромонах Серафим (Роуз), Божие откровение человеческому сердцу (Братство преподобного Германа Аляскинского, 2-е изд., 2014), §2 «Откровение»