Книга, написанная в подвале
В начале 1960-х годов в подвальной квартире близ центра Сан-Франциско молодой человек сидел за столом, заваленным стопками книг и папками с выписками. Дневной свет в комнату почти не доходил. За несколько лет до того, как он туда въехал, там было совершено убийство, и соседи говорили, что в квартире по-прежнему висит что-то нехорошее; жилец завесил одну стену иконами и держал перед ними зажжённую красную лампаду. Звали его Евгений Роуз. Незадолго перед тем он был крещён в Православной Церкви, а монашеский постриг принял лишь через восемь лет.
Задуманное им было огромно: летопись в четырнадцати главах под названием «Царство человеческое и Царство Божие». В машинописи была окончена только седьмая глава. Эта глава и есть та книга, которую мы теперь имеем под заглавием «Нигилизм: корень революции нового времени», напечатанная его братством в 1994 году, через двенадцать лет после его кончины, и правильно подписанная на титульном листе «Евгений (иеромонах Серафим) Роуз», потому что человек, её написавший, ещё не был отцом Серафимом.
Что это слово на самом деле значит
Слово стёрлось от употребления. Большинство, услышав его, представляет себе нечто шумное: террориста, разгромленную галерею, юношу в чёрном, объявляющего, что всё неважно. Роуз начинает с того, что убирает это в сторону. Всё это, говорит он, — зрелищная поверхность проблемы, а не сама проблема. Ему нужен умострой, лежащий под нею, тот самый, который порождает и это, и людей гораздо более тихих.
За определением он идёт к тому, кого считал источником философского нигилизма, и цитирует его прямо. Фраза Ницше гласит: «Что нет истины; что нет абсолютного положения вещей — нет „вещи в себе“. Это одно и есть нигилизм, притом самого крайнего рода». Роуз замечает, что то же самое учение большинство из нас слышало в прирученном виде — в предложении, что всякая истина относительна. А затем он выводит заключение, которое и придаёт его книге весь её очерк.
«вопрос о нигилизме есть в самой своей глубине вопрос об истине; более того, это и есть вопрос об истине»
Евгений (иеромонах Серафим) Роуз, Нигилизм: корень революции нового времени, гл. I «Введение: вопрос об истине» (St. Herman of Alaska Brotherhood, второе издание, 2020)
Два утверждения, которых нельзя высказать
Самое отрезвляющее место в книге — оно же самое короткое, и это обыкновенная логика, которую всякий может проверить. Ходят два утверждения: всякая истина опытна и всякая истина относительна. Роуз указывает, что первое само по себе не есть утверждение опытное — никакой опыт его не устанавливает, — а второе само есть притязание абсолютное. Каждое из них уничтожает себя в самый миг своего высказывания. Что бы из этого ни следовало дальше, следует хотя бы вот что: если истина вообще есть, она не может быть только относительной.
Отсюда он выводит следствие с более широкими последствиями. Первоначала любой системы знания не могут быть установлены самой этой системой, ибо они и есть то, с чего система начинает; они должны быть даны заранее. Связность и единообразие природы, надёжность разума в выведении заключений из наблюдения, допущение, что познанное одним может быть познано и другим, — ничто из этого не есть лабораторный результат. Этого держатся, и держатся разумно, но держатся верою в самом простом смысле слова.
Здесь он осторожен, и с ним стоит быть осторожным. Он не нападает на науку и не зарабатывает очков в споре с учёными. Его довод в том, что всякий человек во всякий век стоит на чём-то, что не доказано теми способами, какими он пользуется потом, и что занимателен не вопрос, есть ли у человека вера, а вопрос, на чём эта вера стоит.
Четыре ступени, и первая — самая тихая
Основная часть книги прослеживает последовательность, которую Роуз называет нигилистической диалектикой: четыре ступени, каждая из которых следует из первого отрицания, а не противостоит ему. Он прямо оговаривает, что они накладываются друг на друга, что они не просто хронологичны и что никто не бывает чистым образцом ни одной из них; большинство людей — смесь по меньшей мере двух.
Из них первую он разбирает подробнее всего, и она же вероятнее всего описывает тот воздух, каким дышит читатель. Он описывает цивилизацию, которая по торжественным случаям всё ещё говорит о вечных истинах, о достоинстве человека и о христианской цивилизации, — но никто в зале не принимает этих слов вполне всерьёз. Они стали украшениями речи, вызывающими память о времени, когда означали нечто определённое. Ничего не отрицали. Просто смыслу дали уйти.
Верна ли его четырёхступенчатая схема как карта новоевропейской истории мысли — вопрос законный, и читатель волен счесть её слишком стройной. Труднее отмахнуться от наблюдения, лежащего под нею: что прямое отрицание редко и что убеждения обыкновенно умирают оттого, что их оставляют при себе в качестве украшения.
- Либерализм — не политическая партия, а склад ума, при котором истину не обличают и не защищают, а тихо сдвигают с середины стола. Прежние слова сохраняют, а прежним смыслам дают из них вытечь.
- Реализм — сужение действительного до того, что поддаётся измерению, так что всё прочее становится украшением или чувствительностью.
- Витализм — подстановка яркого переживания на место истины, когда от истины уже отказались: сила как мерило, чувство как доказательство.
- Нигилизм разрушения — открытый поворот против самого порядка, увиденный двадцатым веком в размерах, каких никто не воображал.
Он описывал страну, в которой жил сам
Здесь книга перестаёт быть сочинением. Евгений Роуз не был сторонним наблюдателем того состояния, которое разбирал. Он отверг протестантское христианство своего детства как пустое, пошёл искать действительность в западной философии, а затем в религиях Востока — и пришёл ни к чему. Он читал Ницше, пока фразы не начинали бить током. Он сознательно ставил над собой опыты по разрушению логического мышления, исходя из того, что разум и есть преграда.
Иеромонах Дамаскин, готовивший рукопись к печати, свидетельствует: когда много лет спустя Евгения просили рассказать о тех годах, он отвечал лишь, что был в аду. Он пил. Он стучал по полу и кричал на Бога, Которого сам объявил мёртвым. Однажды, во хмелю, он написал, что болен, как больны все люди, лишённые любви Божией.
Эта фраза и есть ключ к тону всей книги. Он не стоит над нигилистом, описывая его; он описывает то, чем был сам. Этим же объясняется и странное великодушие в его позднейших писаниях об атеистах.
Он считал, что яростный, ненавидящий атеизм — тот, что борется с Богом и обвиняет Его в неправде, — есть духовное состояние, а не отсутствие такового, и что он не раз кончался видением Того, Кого атеист на деле и искал. Опасность, в его прочтении, исходила не от великих отрицателей. Она исходила от тех, для кого Христос тихо стал словом.
Ни оправдание, ни обличительная речь
Свой способ Роуз оговаривает в самом начале, назвав два пути, на которых можно ошибиться. Первый — обличительная речь: осуждать нацизм за варварство, а авангард за пессимизм, что, как он считает, оставляет корень нетронутым, ибо заблуждение побеждается только истиной, а большая часть критики нигилизма до вопроса об истине вообще не доходит.
Второй путь — противоположный, и с ним он обращается осторожнее, потому что чувствует его притяжение. Легко увидеть в нигилисте пострадавшего от больной цивилизации, — и в этом, признаёт он, что-то есть, поскольку век, в котором к нигилизму обращаются и худшие, и лучшие умы, очевидно болен. Но сочувствие — не диагноз, и он предостерегает от одного определённого сползания.
Он не даёт никому оправдания тем, что тот жертва, — и себе в том числе; вполне невинных жертв, говорит он, не бывает. Это не уютная книга о том, что все стараются как могут. Но это и не книга, которая наслаждается причиняемым ею неудобством, а это вещь более редкая.
«позволить сочувствию к несчастному человеку перейти в восприимчивость к его идеям»
Евгений (иеромонах Серафим) Роуз, Нигилизм: корень революции нового времени, гл. I (St. Herman of Alaska Brotherhood, второе издание, 2020)
Истинно ли это — или это мне подходит?
Вот где книга 1962 года становится вопросом к читателю 2026 года, и вопрос этот никого не укоряет. Это просто развилка. О религии можно спрашивать двояко. Один вопрос: истинно ли это — таков ли мир на самом деле, нравится мне это или нет? Другой: подходит ли это мне — успокаивает ли меня, отвечает ли моему складу, ложится ли на ту жизнь, какая у меня есть?
Второй вопрос не порочен, и задают его все. Беда, которую видит Роуз, начинается тогда, когда целая культура забывает, что первый вопрос вообще задавался. Стоит истине сдвинуться с середины стола — и религия остаётся жить как предпочтение, а предпочтения выбирают по тому, подходят ли они. Вера, которой держатся так, не может потребовать от вас ничего, чего вы уже не хотели бы, потому что в ту минуту, когда потребует, вы смените её на другую, которая подходит лучше.
Православное христианство просит читателя отнестись к первому вопросу всерьёз, и справедливо прямо сказать, что это значит. Это значит, что утверждение, будто Бог стал человеком в определённом месте при определённом правителе, будто Он воскрес и будто основанная Им Церковь передала Его учение, а не выдумала его, — либо так, либо не так. Оно предлагается не как род духовности и не как набор упражнений, которые иным кажутся полезными.
Многие христиане других традиций сказали бы ровно то же о собственных убеждениях, и, говоря это, они задают тот самый вопрос, который был дорог Роузу. Это настоящая общая почва, и стоит она больше, чем ей обыкновенно отводят.
По ту сторону нигилизма
Последняя глава обращается к оптимистическому образу современного человека: к идеалистам, к учёным, раздвигающим границы, к молодым людям, трудящимся ради мира и братства и уверенным в будущем. Роуз принимает их всерьёз и не позволяет себе насмешки. Его возражение узко и точно. Их вера и их надежда обращены целиком на этот мир, а блага этого мира преходят; надежда, всецело приколотая к тому, что кончается, не переживёт их конца.
Этому он противопоставляет обращение, которое, как он знает, прозвучит парадоксом и которое он вводит почти с извинением, сознавая, что подставляется под обвинение в собственном нигилизме. Христианин, говорит он, тоже в последнем смысле нигилист — но наоборот.
Различие, как он его излагает, в том, что одно ничто исходит из бездны, а другое — из избытка, и что называть нищету христианина нигилизмом есть, в сущности, лишь литературный приём, ибо на деле это полнота. Он прибавляет предостережение, которое многим читателям покажется трудным и которое тем не менее есть логика всего его рассуждения: человеческий ум пустым не останется, и тот, кто не может уверовать во Христа, кончит верою в антихриста. С выводом можно спорить. Посылку же — что никому на деле не удаётся не верить ни во что — опровергнуть нелегко.
«для него в конечном счёте мир есть ничто, а Бог есть всё»
Евгений (иеромонах Серафим) Роуз, Нигилизм: корень революции нового времени, гл. V «По ту сторону нигилизма» (St. Herman of Alaska Brotherhood, второе издание, 2020)
Как её читать и стоит ли
«Нигилизм» — самая трудная его книга, и начинать с неё не стоит. Она ранняя, неправленая, философская так, как позднейшие его сочинения уже не философичны, и несёт на себе следы тех лет, из которых вышла. Сам отец Серафим позднее находил свои первые вещи довольно отвлечёнными. Читателю, которому нужен его голос в самом тёплом звучании, лучше начать с «Божиего откровения человеческому сердцу» — лекции, прочитанной студентам в Санта-Крусе в 1981 году, страниц на сорок с небольшим и состоящей главным образом из рассказов.
Но в этой небольшой книге есть то, чего нет в поздних. Это запись человека, составляющего карту страны, из которой он только что выбрался, пока дороги ещё свежи в памяти, и написана она для тех, кто в ней ещё живёт. Он не думал, что современные люди смогут всецело прийти ко Христу прежде, чем увидят, как далеко от Него ушли, — прежде, чем, по его слову, посмотрят в лицо нигилизму в самих себе.
Таково предложение, и это именно предложение, а не обвинение. Если вопрос о том, истинно ли хоть что-нибудь в конечном счёте, перестал быть для вас живым, то есть книга одного калифорнийца из подвала, который обнаружил, что вопрос жив, едва от него не погиб и вышел с другой стороны — в маленький тёмный храм в Сан-Франциско, где служба шла на языке, которого он ещё не понимал. Дверь того храма не была заперта. Обыкновенно она и не бывает заперта.