Два суда, а не один
Большинство людей полагает, что христианство учит об одном-единственном часе расплаты, и потом недоумевает над Символом веры, который относит суд ко второму пришествию Христову, тогда как Евангелие, кажется, решает дело в самый миг смерти. Православие удерживает и то и другое и не считает это напряжение изъяном, который надо починить. Есть частный суд, когда человек умирает, и есть общий, или Страшный, Суд в конце всего.
Писание даёт и то и другое. Послание к Евреям говорит, что человекам положено однажды умереть, а потом суд. Притча о богаче и Лазаре в 16-й главе Евангелия от Луки показывает расчёт сразу по смерти: утешение по одну сторону утверждённой пропасти и мучение по другую. Двадцать пятая глава Евангелия от Матфея показывает все народы, собранные перед престолом в конце истории. Держать это вместе — не сделка между двумя школами; это то, что говорят сами тексты.
Что решается в смерти
Православные писатели описывают первый срок по смерти в выражениях наглядных, а подчас и поражающих. Архиепископ Иоанн (Максимович) в слове «Жизнь после смерти», которое отец Серафим (Роуз) позже напечатал как итоговую главу собственной книги, учит, что на сороковой день душе назначается место до воскресения мёртвых: одним — в предвкушении вечной радости, другим — в страхе мучений, которые придут в полноте лишь после Страшного Суда.
Две вещи в этой фразе важнее, чем вся образность вокруг них. Первая: нечто действительное решено. Это суд, а не круг ожидания, и Церковь никогда не поощряла мысль, будто умершие просто спят и ничего не сознают. Вторая: решённое прямо названо предвкушением, а не самой вещью. В том же слове архиепископ Иоанн добавляет, что перемены в состоянии душ остаются возможными — прежде всего через принесение Литургии.
Образность этих первых сорока дней в разных источниках заметно разнится, и православные учители расходятся в том, насколько буквально следует принимать что-либо из неё. Не разнится же двойное утверждение: человек в сознании, и человек уже в руках Бога, Который начал отвечать на прожитую жизнь.
Что ожидает воскресения
Церковь исповедует, что Христос придёт вновь во славе судить живых и мёртвых и что мёртвые восстанут. Обещано не выживание души, а восстановление целого человека, вместе с телом. Потому православное погребение так настойчиво говорит о могиле как о месте успения и потому варёную пшеницу, приносимую на заупокойные службы, объясняют как зерно, всеянное в землю. Человек не есть душа, которая до поры пользуется телом.
До того дня никто ещё не получил того, что получит окончательно. Праведные ещё не увенчаны, и нераскаянные ещё не в полноте мучения, ибо ни те ни другие ещё не целы. Страшный Суд ещё и открыт так, как не открыт суд частный. Это час, в который вся история разложена перед глазами и правда Божия становится видимой, а не только доверяемой, — потому Церковь и отводит ежегодно одно воскресенье перед началом поста на размышление о нём.
Почему Православие держит оба суда
Если бы действителен был только суд в смерти, воскресение оказалось бы украшением, а тело — в конечном счёте неважным, что идёт против всего христианского исповедания о Боге, принявшем плоть и воскресшем в ней. Если бы действителен был только Страшный Суд, умершие должны были бы всё это время пребывать без сознания, а отцы описывают их иначе. Преподобный Иоанн Кассиан пишет, что души по разлучении с телом не праздны и уже начинают предвкушать то, что их ожидает.
Есть и пастырская причина держать оба суда. Единственный приговор в смерти, за которым нет ничего, оставляет живым одно только горевание. Единственный приговор в конце, перед которым нет ничего, оставляет умерших пустыми знаками на целые века. Двухступенчатое учение и делает молитву Церкви об усопших осмысленной. Нечто решено, и нечто ещё открыто, и Церковь стоит в пространстве между тем и другим.
Почему этот промежуток не есть второй шанс
Православие не учит, что отвергший Бога при жизни может передумать после смерти. Покаяние есть дело здешней жизни, и отцы говорят об этом прямо. В промежутке может измениться не собственная воля умершего, а милость, испрашиваемая для него другими, — потому о такой перемене всегда говорят как о дарованной, а не как о достигнутой усопшим. Различие тонкое, и произнести его стоит медленно.
Молитва об усопших в таком понимании есть прошение, обращённое к свободному Богу. Она не несёт в себе ручательства и не ставит условий. Церковь никогда не издавала карты того, кому можно помочь и насколько далеко, а святые, писавшие о такой молитве всего горячее, были и всего сдержаннее насчёт её пределов. Эта сдержанность намеренна. В ней разница между упованием на милость и притязанием на неё.
Отличие от чистилища
Слово «чистилище» называет учение, которого Православная Церковь не приняла, и разногласие здесь уже и точнее, чем обыкновенно о нём сообщают. На Флорентийском соборе в 1438 и 1439 годах святитель Марк Эфесский пространно изложил православную позицию. Он признавал, что усопшим помогают молитвы, Евхаристия и милостыня. Он отрицал, что есть некое третье место, что в промежутке действует очистительный огонь и что после прощения греха остаётся ещё не отбытый долг временного наказания.
Его довод отчасти опирался на 1 Кор. 3:11–15, которое латинские богословы читали как описание очищающего огня перед славой, а он — как описание огня последнего дня. За толкованием стоит иное чутьё в отношении того, что такое прощение. Православие неохотно говорит об удовлетворении, ещё причитающемся Богу после помилования, предпочитая язык исцеления. Это действительное различие, которое держат спокойно; и надо прибавить, что римо-католическое богословие само далеко отошло от позднесредневековой картины.
Мытарства и то, как просил читать их отец Серафим (Роуз)
Всякий, кто станет читать об этом дальше, встретит воздушные мытарства — предание о том, что восходящую по смерти душу встречают и обвиняют бесы на череде застав. Учение встречается в православных богослужебных текстах, в житиях святых и в догматических руководствах XIX века, и отец Серафим (Роуз) отвёл ему самую длинную главу в «Душе после смерти». Он же настаивал, что представлять это грубо нельзя, приводя митрополита Московского Макария, по слову которого понимать это следует духовно, а не грубо-чувственно.
Образность, приставшая к этому преданию, древняя и яркая: заставы в воздухе, обвинители с описями, пошлины, требуемые за те или иные грехи. Отец Серафим потратил несколько страниц, доказывая, что ничего из этой обстановки нельзя принимать буквально, и изложил собственную позицию в одной фразе, которую легко не заметить внутри длинной главы. Отказаться, по его мысли, нельзя было от самого испытания, а не от декораций вокруг него.
Таким образом, разумеется, в воздухе нет никаких видимых „домов“ или „застав“, где взимались бы „пошлины“
Иеромонах Серафим (Роуз), Душа после смерти, гл. 6 §1 (Братство преподобного Германа Аляскинского, первое издание 1980 года)
Почему это изложение оспаривается
Способ такого изложения открыто оспаривался среди православных писателей. Диакон Лев Пухало, впоследствии архиепископ Лазарь, в конце 1970-х годов доказывал, что изложение в данном его виде напоминает латинское чистилище. Архиерейский Синод РПЦЗ рассмотрел спор и нашёл, что учение не содержит ничего противного благочестию, отметив при этом, что подробный вид, описанный в Житии преподобного Василия Нового, не имеет прямого основания в Писании, и затем запретил дальнейшую открытую полемику по этому вопросу в периодической печати.
Отец Серафим, по сути, уступил это в самом начале книги, в фразе, которую стоит держать при себе всякому, кто вообще пишет о загробной участи. Он отличил учение Церкви, которое можно изложить, от собственного прочтения отдельных современных свидетельств, которое предлагал предположительно и о котором ожидал споров. Читатель, встречающий этот материал впервые, вправе знать, что он обсуждается, а не только повторяется.
Относительно этих толкований, разумеется, среди православных христиан возможно законное расхождение во мнениях.
Иеромонах Серафим (Роуз), Душа после смерти, предисловие (Братство преподобного Германа Аляскинского, первое издание 1980 года)
Что меняет это учение
Вероучение такого рода не есть сведения, собранные ради самих себя. Если в смерти действительно нечто решается, то обычное делание христианской жизни — исповедь, прощение обидевшим нас, милостыня, Евхаристия — есть приготовление к близкому, а не к далёкому испытанию. Если же последнее слово ожидает воскресения, то ничьё дело не закрыто, пока Церковь ещё молится, и отчаяние об умерших неуместно.
Там, где Православие расходится с другими христианскими изложениями этих предметов, оно расходится открыто, и эта статья старалась не смазать различий. Она старалась и не растягивать их дальше, чем они идут. Отец Серафим (Роуз), писавший в 1980 году оглашенному, которого смущала резкость иных православных полемистов, поставил предел, который приходскому сайту разумно соблюдать.
Практика Церкви красноречивее её доводов. На коленопреклонных молитвах вечерни Пятидесятницы она просит милости даже находящимся во аде, признав прежде, что не знает. Ясность о переданном и молчание о непереданном стоят больше, чем приговор.
не нам определять состояние тех, кто находится вне Православной Церкви
Иеромонах Серафим (Роуз), письмо от 27 ноября 1980 года, в кн.: иеромонах Дамаскин, Не от мира сего: жизнь и труды отца Серафима (Роуза) (St. Herman Press, 2003), гл. 84