Что утверждается и что остаётся несказанным
Спросите православного священника, что находится в Чаше воскресным утром, и он без всяких оговорок скажет: Тело и Кровь Иисуса Христа. Спросите, как хлеб перестал быть хлебом, — и он, скорее всего, ответит, что не знает, что этого не знает никто и что Церковь никогда не бралась выяснять. Оба ответа серьёзны. Первый — исповедание веры, которого Церковь не смягчит; второй — отказ, который она считает не менее важным.
Это сочетание озадачивает приходящих, особенно тех, кого приучили ждать от религии либо объяснения своих утверждений, либо их умаления. Православие здесь не делает ни того, ни другого. Оно называет то, что есть, и останавливается. Многое из дальнейшего — попытка показать, почему эта остановка не уклончивость и почему Церковь считает, что вопрос «как» принадлежит совсем иному порядку исследования, нежели вопрос «что».
Шестая глава Иоанна и ученики, которые отошли
Всё начинается с шестой главы Евангелия от Иоанна. Насытив пять тысяч, Христос говорит народу, что Он — хлеб жизни, а затем произносит то, что слушателям кажется невозможным: «истинно, истинно говорю вам: если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни» (Ин. 6:53). Слушающие возражают. Он не забирает Своих слов назад и не смягчает их толкованием; Он повторяет их ещё сильнее, четыре раза подряд.
Дальнейшее — та подробность, которую православный читатель считает решающей. «С этого времени многие из учеников Его отошли от Него и уже не ходили с Ним» (Ин. 6:66). Ученики уходят, и Христос их отпускает, спрашивая Двенадцать, не хотят ли и они отойти. У Учителя, разумевшего лишь яркий образ, была всякая возможность сказать об этом — и Он этого не сделал. Поэтому Церковь читала эту беседу так, как она и звучит, и с тех пор читает её у Чаши.
Павел пишет общине, которая ошиблась
Первое послание апостола Павла к коринфянам содержит древнейшее письменное свидетельство о Вечере Господней — и это обличение. Коринфяне обращались с собранием как с дружеским застольем, где богатые едят первыми. Его исправление опирается на то, чем являются хлеб и Чаша: «Чаша благословения, которую благословляем, не есть ли приобщение Крови Христовой? Хлеб, который преломляем, не есть ли приобщение Тела Христова?» (1 Кор. 10:16).
Отсюда он делает вывод, осмысленный лишь в том случае, если присутствует нечто объективное. Кто ест недостойно, тот «виновен будет против Тела и Крови Господней», а ядущий, «не рассуждая о Теле Господнем, ест и пьёт осуждение себе» (1 Кор. 11:27, 29). Затем он говорит, что именно поэтому многие в общине немощны и больны. Символа не оскверняют, и от воспоминания никто не заболевает. Православие принимает это предостережение как свидетельство о том, что именно принимается.
Эпиклеза: молитва, в которой просят о преложении
В литургии святителя Иоанна Златоуста, которая в нашем приходе служится в большинство воскресений, главная молитва анафоры следует за установительными словами. Диакон и священник преклоняются, и священник просит Бога ниспослать Духа Святаго на предстоящих людей и на предлежащие Дары и сотворить хлеб — честным Телом Христа Его, а то, что в Чаше, — честной Кровью Христа Его, преложив Духом Своим Святым. Община трижды отвечает «Аминь».
Заметьте, как построено это прошение. Никто в храме не притязает на то, что совершает преложение сам. Священник просит от лица всего собрания, и просит о действии Святого Духа — Того Самого Духа, Который осенил Деву и воскресил Христа из мёртвых. Православное богословие всегда придавало этой молитве особый вес, и эпиклеза — одно из тех мест, где восточная и западная литургическая мысль за века разошлись.
Следствие отсюда вполне практическое. Поскольку о преложении просят, а не производят его, Церкви нечего описывать как порядок действий. У неё есть прошение и есть ответ на него. Верные видят хлеб и вино; им же преподано учение, что принимают они Самого Христа, всецело и нераздельно, в каждой частице и в каждой капле.
Во что верят другие христиане и что каждый из этих взглядов оберегает
Христиане вне Православия держатся здесь разных мнений, и каждое из них старается уберечь нечто, о чём апостольские писания действительно говорят. Их стоит изложить как следует, в самом сильном, а не в самом слабом виде, потому что карикатура никому не помогает и потому что большинство читателей этой страницы сложились под влиянием одного из них. Ниже — изложение, а не опровержение.
Понимание Вечери как воспоминания, которое часто связывают с Цвингли и которое широко распространено в евангелических и внеденоминационных общинах, видит в ней акт памяти и верности завету, послушание словам «сие творите в Моё воспоминание». Оберегаемое им — настоящее: достаточность единой Жертвы, принесённой однажды за всех, и убеждение, что благодатью нельзя распоряжаться через обряд. За этим стоит законный ужас перед суеверием.
Реформатское учение, следуя Кальвину, держится того, что верующие истинно питаются Христом в Вечере — не через нисхождение Его тела в хлеб, а через Святого Духа, соединяющего верующего со Христом там, где Христос пребывает. Этот взгляд оберегает сразу две вещи: действительность дара и телесное вознесение Господа, сидящего одесную Отца. Это не жидкое учение, и держащиеся его нередко говорят о Вечере с великим благоговением.
Лютеранское учение идёт ещё дальше, исповедуя, что истинные Тело и Кровь подаются в хлебе и вине, с ними и под ними, хотя сами лютеране обычно отвергают слово «консубстанциация» как схоластическое вторжение. Эта позиция оберегает прямоту слов Христа на Тайной вечере. Англиканские вероучительные тексты одновременно вмещали не один из этих взглядов. Иеромонах Серафим (Роуз), писавший о христианах вне Православной Церкви, отказывался считать таких людей чужими.
нет никаких оснований считать их совершенно чуждыми или равными язычникам
Иеромонах Серафим (Роуз), письмо от 27 ноября 1980 года; цит. по: иеромонах Дамаскин, Отец Серафим (Роуз): жизнь и труды, гл. 84 (St. Herman Press, 2003)
Почему Православие не доходит до объяснения
Православие расходится со всеми этими взглядами, и о расхождении следует сказать без извинений. Церковь держится того, что Дары прелагаются, что лежащее на престоле после эпиклезы — не хлеб с чем-то прибавленным, а Тело Христово, и что это истинно независимо от веры того или иного причастника. Это настоящее несогласие и с пониманием Вечери как воспоминания, и с реформатским объяснением, и вежливостью оно не растворяется.
Но православное нежелание объяснять столь же твёрдо. Греческие вероисповедные документы семнадцатого века, в особенности «Исповедание Досифея», принятое на Иерусалимском соборе 1672 года, действительно заимствовали слово «пресуществление» в ответ на ходившие тогда реформатские доводы. Позднейшие православные богословы обычно осторожно относились к тому, чтобы видеть в этом слове одобрение латинского схоластического разбора сущности и акциденций, и предпочитали более древний язык тайны.
Преподобный Иоанн Дамаскин задал тон ещё в восьмом веке. В изложении веры он рассматривает вопрос, как хлеб становится Телом, и отвечает по существу так: совершает это Святой Дух, образ превышает наше разумение, и довольно знать, что слово Божие истинно («Точное изложение православной веры», IV.13). Сама литургия называет Дары «святыми Тайнами», и слово это не украшение. Оно обозначает границу, которую Церковь предпочла не переступать.
У этой границы есть не только богословская, но и пастырская причина. О механизме можно спорить, его можно улучшать, отстаивать и в конце концов уверовать в него ради него самого. К тайне можно только приступать — и приступать определённым образом, с постом, исповедью и приготовлением. Православию дороже причастники, которые немного трепещут, чем причастники, у которых есть удовлетворительная теория.
Почему Чашу подносят не всякому пришедшему
В православных приходах принято то, что обычно называют закрытым причащением. Пришедшего, который не является православным христианином, просят не приступать к Дарам. Именно здесь причиняется больше всего боли, и стоит точно сказать, что это значит и чего не значит, потому что это часто слышат как приговор вере пришедшего, — а это не так.
В православном понимании Чаша — не средство построить единство, а знак и печать уже существующего единства. Приступить к ней значит всенародно сказать, что держишься веры этой Церкви, живёшь по её уставу, исповедуешь её таинства и находишься в общении с её епископом. Просить гостя сказать всё это действием, когда это ещё не так, значило бы просить его сказать неправду, а это не только неправда, но и нелюбовь.
Обычай этот к тому же очень древний. Во втором веке мученик Иустин Философ писал, что никому не позволено принимать евхаристическую пищу, кроме верующего в учение Церкви, омытого банею возрождения и живущего так, как заповедал Христос («Первая апология», 66). Веками оглашенных поимённо отпускали перед началом анафоры, а возглас диакона «двери, двери» сохраняется в литургии доныне.
Надо сказать и о том, что православные христиане тоже не просто так подходят к Чаше. Причащению предшествует приготовление: молитвенное правило, пост с вечера, а в русской практике и предварительная исповедь. Человек, крещённый в Православии сорок лет назад и не бывший на исповеди десять лет, стоит в той же очереди вопросов, что и всякий другой. Это ограничение не ставит людей по ранжиру, а то, как человек стоит перед Богом, — отдельный вопрос, о котором Церковь судить отказывается.
не нам определять состояние тех, кто находится вне Православной Церкви
Иеромонах Серафим (Роуз), письмо от 27 ноября 1980 года; цит. по: иеромонах Дамаскин, Отец Серафим (Роуз): жизнь и труды, гл. 84 (St. Herman Press, 2003)
Что вы действительно можете сделать, придя в воскресенье
Из храма никого не выставляют, и литургия — это гораздо больше, чем несколько минут у Чаши. На деле пришедший в наш приход в Коване может сделать всё нижеперечисленное без всякой неловкости, и знать об этом лучше заранее, чтобы не провести воскресенье в догадках.
Если вам хотелось бы во время причащения подойти под благословение, а не оставаться на месте, скажите об этом священнику до начала службы: обычай в православных приходах разнится, и об этом проще договориться заранее, чем решать на ходу.
- Остаться на всю службу, стоять или сидеть там, где удобно, и уйти, когда будет нужно.
- Поставить свечу перед иконой и помолиться своими словами.
- Подойти в конце литургии приложиться ко кресту, как это делают все.
- Взять антидор — благословенный хлеб, вырезанный из той же просфоры, из которой изъят евхаристический Агнец, но не освящённый; в русских приходах его обычно предлагают всем присутствующим.
- Остаться на трапезу, которую в Сингапуре посещают обычно усерднее, чем того заслуживает проповедь.
- Попросить священника о разговоре — по-английски или по-русски — о чём угодно из этой статьи.
К чему это нас приводит
Описанное здесь расхождение подлинно, и было бы нечестно закончить намёком, будто все христиане разумеют под трапезой Господней одно и то же. Это не так. Сказать можно вот что: православная позиция не притязает на то, что тайна разгадана, и всякий православный христианин, который пользуется Чашей как поводом почувствовать своё превосходство, не понял, что он принимает.
Иеромонах Серафим (Роуз), пришедший в Православие из протестантской семьи в Калифорнии, печатно выступал именно против этого искушения среди обращённых, и его предостережение относится к нашему предмету не меньше, чем к любому другому. Дверь в Коване открыта воскресным утром, и разговор после службы ничего не стоит.
Даже будучи высказано богословски правильно, такое отношение духовно ложно
Иеромонах Серафим (Роуз), «В защиту отца Димитрия Дудко», The Orthodox Word № 2 (1980), с. 131; цит. по: иеромонах Дамаскин, Отец Серафим (Роуз): жизнь и труды, гл. 84 (St. Herman Press, 2003)