Вопрос, который стоит задавать медленно
У человека, выросшего в евангельской или внеденоминационной общине и начавшего ходить на православную литургию, месяца через два обыкновенно возникает один и тот же вопрос. Библию выносят крестным ходом, кадят, целуют и читают вслух на каждой службе. Но рядом с нею стоят Соборы, каноны, отцы и немалое наследие обычая. Где же на деле находится власть? Вопрос справедлив и заслуживает прямого ответа, а не лозунга.
Ответов предлагается два. Один — принцип Реформации, обыкновенно называемый sola scriptura, «только Писание». Другой — православное учение о Священном Предании. Они действительно различны, и эта статья не станет делать вид, будто это не так. Но первый надо изложить так, как излагают его лучшие его защитники, ибо с положением, опрокинутым в карикатуре, вовсе не вступали в спор.
Что на самом деле утверждает sola scriptura
Принцип гласит, что Священное Писание есть последнее и достаточное правило христианской веры и жизни: всё необходимое для спасения либо прямо в Писании изложено, либо может быть выведено из него здравым и необходимым рассуждением. Вестминстерское исповедание 1646 года выражает это почти теми же словами в своей первой главе. Никакой собор, епископ или обычай не может связывать совесть так, как связывает её Писание.
Заметьте, о чём это утверждение говорит осмотрительно. Оно касается последнего слова, а не единственного. Писание есть суд последней ступени; прочие власти могут учить, советовать и убеждать, и от них этого ждут. Чего они не могут — это отменить текст, которому сами все подотчётны.
Чаще всего приводят 2 Тим. 3:16–17, где Писание названо богодухновенным и полезным, дабы совершен был Божий человек, ко всякому доброму делу приготовлен; Деян. 17:11, где верийцы ежедневно разбирают Писания, проверяя сказанное апостолом; и обличение Господне в 7-й главе Евангелия от Марка тем, кто устраняет заповедь Божию ради соблюдения собственного предания. Это серьёзные тексты, и никакому православному читателю не следует от них отмахиваться.
Почему он был сформулирован именно тогда
Принцип возник не на пустом месте. Он выковывался в западной Церкви, пережившей папский раскол, начавшийся в 1378 году, когда соперничающие притязатели отлучали друг друга, а какое-то время трое разом называли себя папой; пережившей долгий спор о том, стоит ли собор выше папы; и пережившей торговлю индульгенциями, которая многим искренним людям казалась продажей того, что продаже не подлежит.
В таких обстоятельствах вопрос о том, где находится суд последней ступени, не есть отвлечённое упражнение. Если видимые власти противоречат друг другу, а иные из них явно продажны, христианину нужна опора, которая не сводилась бы к утверждению того, кто занимает должность в нынешнем году. Реформаторы нашли эту опору в тексте Писания. Что бы кто ни заключил в итоге об их ответе, породившее его давление было подлинным, а люди, его ощутившие, не были легковесны.
Чего не имеют в виду лучшие его защитники
Часто полагают, что sola scriptura значит «Библия и ничего больше, истолкованная мною». Более внимательные её истолкователи это последовательно отрицали. Историк Хейко Оберман различил два позднесредневековых отношения к преданию — одно принимало Писание и предание за единый поток, другое за два независимых источника — и доказывал, что реформаторы хотели вернуть первое, а не упразднить предание как таковое.
Исследование Кита Мэтисона «Облик sola scriptura», вышедшее в 2001 году, опиралось на это различение и пространно доказывало, что индивидуалистический библицизм, в котором всякий верующий сам себе последний суд, есть позднейшее видоизменение, а не позиция Реформации. Кальвин приводит Августина едва ли не на каждой странице «Наставления». Лютеранские исповедания ссылаются на отцов. Реформатские и англиканские церкви исповедуют Никейский Символ веры. Большинство протестантских читателей этой страницы получили своё учение о Троице от собора IV века и скажут это, если спросить.
Итак, разногласие уже и острее, чем кажется вначале. Это не предание против отсутствия предания. Это разногласие о том, что́ есть предание и входит ли сама передача веры Церковью в то, каким образом Бог эту веру даёт, — или же она лишь запись о даре, совершившемся в другом месте.
Что православные разумеют под Преданием
Предание в православном словоупотреблении не есть полка старых мнений. Слово передаёт греческое парадосис — передачу из рук в руки. Передаётся же вся жизнь Церкви, в которой живёт Святой Дух: Писания, Символ веры, Соборы, богослужение, молитвы, иконы, посты, жития святых — и тот способ, которым всё это понимается вместе.
Апостол Павел пользуется этим словом без всякого смущения: «Итак, братия, стойте и держите предания, которым вы научены или словом, или посланием нашим» (2 Фес. 2:15, Синодальный перевод). Устное научение и письменное стоят в одном предложении, под одним глаголом, без малейшего намёка, что второе заменило первое. Православная Церковь никогда не находила причины их разделять.
Святитель Василий Великий в 370-х годах сказал о том же, приведя список примеров. В книге «О Святом Духе» он спрашивает, кто письменно научил нас знаменовать себя крестом, обращаться на восток при молитве, благословлять воду крещения и елей помазания, крестить троекратным погружением. Ответ его в том, что всё это доходит до нас из неписаного апостольского научения и что, отбросив всё, не имеющее письменного подтверждения, мы повредили бы Евангелию в самой его сердцевине.
Писание как письменное сердце, а не соперник
Ничто из этого не умаляет Библии. В православном изложении Писание не есть одна власть среди нескольких, теснящихся за место; оно есть письменное сердце всего. Ничто другое в Предании не смеет ему противоречить, а всё прочее существует, чтобы его нести, хранить и открывать. Евангелие лежит на престоле. Его выносят крестным ходом, кадят и целуют. Ни с одним каноном и ни с одним обычаем так не обходятся.
Другая половина картины — 1 Тим. 3:15, где апостол объясняет Тимофею, как должно поступать «в доме Божием, который есть Церковь Бога живаго, столп и утверждение истины» (Синодальный перевод). Образ этот зодческий. Церковь есть то, что держит истину поднятой туда, где её видно. Прочитанные так, Писание и Церковь не соперники, а один дар в двух видах: книга, вышедшая из молящейся общины и до сих пор читаемая внутри неё.
Потому Православие и не выработало ничего похожего на учреждение, которое могло бы издавать новые догматы. У Предания, как понимают его православные, нет власти прибавлять; всё его притязание в том, что оно сохранило. Когда Седьмой Вселенский Собор в 787 году защищал иконы, довод был не в том, что явилось новое прозрение, а в том, что этот обычай так же древен, как сама вера, и вытекает из Воплощения.
Честное опасение: не становится ли предание разрешением?
Вот возражение, и оно хорошее. Если Церковь может ссылаться на неписаное апостольское научение, то что мешает ввести под этой рубрикой тысячу лет спустя вообще что угодно и объявить это древним? Реформаторы были убеждены, что видели именно это своими глазами, и выстроили свой принцип, чтобы это не повторилось. Читатель, поднимающий такой вопрос, не придирается. Он осмотрителен, и православный ответ должен быть настоящим.
Предание в православном изложении есть не приспособление для прибавления, а проверка для опознания — и проверка требовательная. Преподобный Викентий Лиринский, писавший в Галлии в 434 году, дал правило, которое цитируют доныне: держаться той веры, «во что верили повсюду, всегда и все», — что он раскрывал как всеобщность, древность и согласие. Учение, не способное показать всех трёх признаков, не показало себя Преданием, каков бы ни был его возраст и кто бы ни был его защитником.
Православие и само резко отличает Священное Предание от местного обычая, а отцы высказывались о дурном обычае прямее многих нынешних своих почитателей. С именем священномученика Киприана Карфагенского связано присловье, что обычай без истины есть лишь застарелое заблуждение. Обыкновения приходят и уходят: греческий и русский приходы в одном городе разойдутся в десятке видимых вещей, и ни тот ни другой не сочтёт, что на кону вера.
Отец Серафим (Роуз), американский новообращённый, выросший в протестантской семье, предостерегал о той же опасности изнутри. В предисловии к житию преподобного Паисия (Величковского) он описал христиан, следующих неосмысленному обычаю и вбирающих всё, что до них дошло, никогда не спрашивая, откуда оно взялось.
Он считал это опасностью серьёзной, а не малой, и предписывал возвращение к источникам, к Писанию и отцам, а не ссылку на то, что люди случайно делают. Это чутьё недалеко от того, которым действовали реформаторы. Два изложения расходятся в том, где каждое из них надеется найти источники ещё не повреждёнными.
Последователи непросвещённого обычая сами неповинны; они лишь принимают то, что им „передано“.
Иеромонах Серафим (Роуз), предисловие к книге Блаженный Паисий Величковский: человек, стоящий за Добротолюбием (Братство преподобного Германа Аляскинского, 1994 [1976])
Где два изложения действительно расходятся
Они расходятся об одном вопросе: можно ли доверить Церкви, принявшей и признавшей Писания, хранение и истолкование их. Sola scriptura отвечает, что окончательно доверить нельзя, ибо Церковь заблуждалась и может заблудиться снова и потому текст должен стоять над нею. Православие отвечает, что Христос обещал: Дух наставит её на всякую истину, — и что обещание никогда не ставилось в зависимость от хорошего поведения её должностных лиц в том или ином веке.
Каждый ответ имеет свою цену, и обе стороны это знают. Православная позиция требует огромного доверия к видимой общине, полной грешников на всех уровнях, а православные дали миру довольно поводов задавать об этом трудные вопросы. Другой позиции приходится объяснять, почему искренние читатели одного достаточного текста приходят к несовместимым выводам о крещении, о Вечере Господней и об устройстве Церкви. Вдумчивые протестанты честно бьются над этой трудностью четыре столетия. Ни та ни другая трудность не есть приём в споре; каждая — настоящая тяжесть.
Назовите различие прямо — и оно перестанет пугать. Православие не держится того, что Писание недостаточно, а протестантство не держится того, что история ничего не стоит. Расхождение — о положении самой Церкви, и всё прочее вытекает отсюда.
Оставленная открытой дверь
Ничто из написанного здесь не имеет целью закрыть разговор. Отец Серафим держался традиционного православного убеждения, что Церковь одна и что её таинства даются в ней; он говорил это прямо, и смягчать это было бы нечестно. Он же твёрдо и постоянно отказывался судить о том, где стоит перед Богом тот или иной человек вне Православной Церкви, и думал, что, когда другие не видят Православия, часть вины лежит ближе к дому.
В письме от ноября 1980 года вопрошавшей, которая спрашивала, может ли она и дальше называть христианами своих родных — протестантов и католиков, — он передал присловье, которое приписал протоиерею Димитрию Дудко: на неправославных следует смотреть как на людей, которым Православие ещё не открылось, как на людей, потенциально православных. Этой фразой наш приход предпочёл бы закончить, а не каким-либо доводом.
Если вы дочитали досюда и не согласны — вас всё равно ждут на воскресной литургии в Коване, и приносите несогласие с собой. Евангелие читают вслух посреди храма, лицом к людям, прежде чем о нём что-либо скажут. Вы можете посмотреть, что православные на деле делают со своей Библией, и судить уже отсюда.
быть может, это наша вина — что мы не живём и не преподаём православную веру так, чтобы они могли понять
Иеромонах Серафим (Роуз), письмо от 27 ноября 1980 года, в кн.: иеромонах Дамаскин, Не от мира сего: жизнь и труды отца Серафима (Роуза) (St. Herman Press, 2003), гл. 84